Лицо бурое от чердачной пыли и уличного, характерного для городских бродяг, загара. Впрочем, на его цвет, естественно, повлияло и регулярное потребление дешевого алкоголя, короче, видно, что Шахов пьет, на что указывают не только мешки под глазами, но и некоторая одутловатость его длинного, узкоскулого, худощавого от природы, лица. На нем длинное темное пальто, застегнутое под самый подбородок, шапки нет, редкие волосы зачесаны назад, отчего высокий, изрезанный морщинами, шаховский лоб кажется не просто огромным, но и как бы подавляет, нависает над вытянутым лицом, завершающимся редкой, чуть вьющейся, с сильной проседью, бородкой. Так что в целом Шахов не производит впечатления опустившегося, деградировавшего человека, он, скорее, похож на философа, то ли циника, то ли скептика, существующего как бы в двух ипостасях: умственной, ирреальной, поэтической, где нет ни осеннего дождя, ни холода, ни голода, и физической, где все эти невзгоды уже приобрели настолько стабильный характер, что стали как бы фоном, средой обитания. Эту вторую ипостась Шахова довольно наглядно иллюстрирует характерная для городских бродяг сумка: огромная, бесформенная, синтетическая, тяжело висящая на шаховском правом плече. В левой руке Шахов держит старый, явно подобранный на дворовой свалке, стул, который он тут же ставит перед буржуйкой, тем самым указывая на его истинное и ближайшее предназначение. Затем он осторожно снимает с правого плеча сумку, ставит ее на пол, в сумке громыхают пустые бутылки. Освободившись таким образом от всей своей поноски, Шахов выключает приемник, оборачивается к огоньку лампадки, широко крестится и отвешивает Николаю Угоднику низкий, почти до самого пола, поклон.

Шахов (оборачиваясь к двери). Юрок!.. Наталья!.. Где вы там?.. Милости прошу в мои апартаменты!.. Извините-с, не евростандарт... Точнее, евростандарт середины эдак столетия шестнадцатого-семнадцатого!.. Людовик!.. Король-Солнце!.. Государство - это я!..