Шахов (он все понял, насмешливо). Мытнинская, двенадцать. Нежилой дом. Второй двор. Кричать или свистеть два раза...

Скуляев (в трубку). Мытнинская, двенадцать... Нет, в квартиру не надо... Через полчаса жду возле арки... (Смотрит на стол.) Чуть не забыл: посуда, полный комплект... Ты меня понял, да?.. Вот и прекрасно.

Убирает трубку в карман. Пауза. Часы бьют половину.

Картина вторая

Те же лица. Та же обстановка. Стол накрыт по "полной программе". Есть даже бутылка шампанского в ведерке со льдом. Потрескивает печка. Тепло, почти жарко. Шахов успел переодеться. Теперь на нем темный однобортный пиджак с едва приметной золотой искрой, светлая кремовая - кофе с молоком - рубашка и широкий малиновый галстук, приколотый к рубашке перламутровой булавкой в золотой оправе. Переодевание как бы преобразило Шахова. Теперь это не бродяга, не помоечник, рыскающий по своему кварталу в поисках мелкого фарта, а владелец своего чердака, хозяин, устроивший званый ужин для друзей юности. Чувствуется, что в ожидании этого ужина все уже немного выпили, чуть разморил печной жар, и потому все трое впали в несколько блаженное, расслабленное состояние.

Шахов (крутит в пальцах бокал с красным вином, говорит, ни к кому не обращаясь, но понятно, что его речь обращена к Скуляеву). По восточному гороскопу мы с тобой достигли возраста змеи, тринадцать лет, от сорока двух до пятидесяти пяти... Говорят, кризис сорока двух - самый тяжелый: лучшая половина жизни пролетела как сон, а что сделано?.. А ничего, так, ерунда какая-то, мелочь... Надо срочно исправлять положение, приступать к чему-то серьезному, значительному, к чему-то такому, что внесло бы в остаток жизни хоть какой-то высокий смысл, наполнило ее... Книги?.. Но в них надо искать ответы на вопросы, а ты даже не можешь толком задать ни одного существенного вопроса, кроме самых банальных: в чем смысл?.. неужели вот так помру, и через пару недель никто и не вспомнит, разве что на сорок дней соберутся, да и то лишь для того, чтобы напиться водки и потрепаться о всякой чепухе?..